Перейти к содержанию

Валерьянка для стратегов


Рекомендуемые сообщения

Господа, заранее прошу у всех прощения, ибо логически первой следовало бы поместить здесь эту статью "неистового" Збигнева Бжезинского

17.02.2006   |  идеи и люди

Збигнев Бжезинский

Последний суверен на распутье

Политика Буша после 11 сентября сделала Америку более уязвимой и поколебала легитимность ее мирового превосходства

Американская политика приобретает антиисламскую окраску, что играет на руку фундаменталистам.

Фото ReutersСегодня Америка – самая суверенная страна в мире. Конечно, в наше время понятие суверенитета в значительной степени размыто из-за постоянно растущей взаимозависимости государств, и для большинства из них это скорее юридическая фикция. Даже те немногие страны, которые входят в число наиболее могущественных держав, стараются не поддаться искушению утверждать собственную власть и независимость без оглядки на других. Безусловно, любое государство (или, вернее, его политическое руководство) может проводить самоубийственную неразумную политику. Но такая «способность» становится все более ограниченной за счет пересекающихся интересов около двухсот стран, сосуществующих ныне в политически взаимосвязанном и взаимозависимом мире.

 

В этом контексте военная кампания Соединенных Штатов против Ирака – как и не столь агрессивная, но не менее принципиальная позиция США по Международному Гаагскому трибуналу и Киотскому протоколу – демонстрирует уникальность Америки как последнего подлинно суверенного государства. Эти и другие подобные шаги, особенно осуществленные после 11 сентября 2001 года, отражают глубокое убеждение администрации Буша в том, что для защиты своих национальных интересов США должны иметь свободу действий: могущественному Гулливеру негоже быть связанным по рукам и ногам слабыми лилипутами.

 

Постсентябрьская политическая риторика и стратегическая переориентация Америки сопровождаются решительным разрывом с применявшимся на протяжении пяти десятилетий двухпартийным подходом к формированию международной политики. Несмотря на открытую критику в адрес администрации Буша, внешнеполитический истеблишмент демократов в основном был настроен на молчаливое согласие с новыми стратегическими и мировоззренческими представлениями президента, так что некоторые демократические лидеры поначалу даже входили в группу поддержки. В результате большинство рецептов, предлагаемых демократами в области внешней политики, приобрели легкий «бушевский» привкус.

 

Сентябрьские события показали, что изменения во внешнеполитической доктрине и политике действительно были необходимы. Теперь главное – уяснить, верно ли был поставлен диагноз сразу после 11 сентября, в частности насколько правильно поступили Америка и весь остальной мир, сосредоточив усилия на борьбе с терроризмом. В конце концов даже бесспорная истина о том, что Соединенные Штаты обладают абсолютным суверенитетом как последним прибежищем, все же оставляет открытым вопрос: для чего нужен США этот суверенитет? Для обеспечения государственной безопасности, как скажут многие? Но в таком случае не станут ли усилия, направленные на увековечивание уникального положения, угрожать государственной безопасности Америки и ее гражданской свободе?

 

Соединенным Штатам следует взглянуть в глаза новой и чрезвычайно важной реальности: в мире происходит беспрецедентное по масштабу и интенсивности пробуждение политической активности, в результате чего стратегия силы претерпевает изменения, столкнувшись с популистской деятельностью. Необходимость как-то реагировать на это массовое явление ставит единственную в своем роде суверенную Америку перед исторической дилеммой: определить свою глобальную роль. Мы находимся в самом начале серьезной дискуссии, разворачивающейся вокруг этой темы.

 

 

Внешняя политика после 11 сентября: политический триумф и стратегическая уязвимость

Вплоть до террористических атак 2001 года администрация Буша вообще не имела какой-либо заслуживающей внимания внешнеполитической доктрины, и поэтому неудивительно, что с тех пор ее курс определялся главным образом потрясением, пережитым 11 сентября. Будучи следствием полученной травмы, эта политика формировалась в атмосфере всеобщего негодования и эксплуатирует вполне понятную тревогу, которую теракты породили в обществе. Спонтанной реакцией администрации стала кампания по распространению в общественном сознании ее собственного представления о новом вызове, а также последующее обоснование всеобъемлющего, глобального ответа на этот вызов. Отправным пунктом и источником вдохновения для того и другого явились события 11 сентября. В результате была выработана узко-сфокусированная политика с далекоидущими намерениями.

 

Теоретической основой американской внешней политики после 11 сентября служит идея о фундаментальном стратегическом дисбалансе в мире. Принято считать, что обеспокоенность в связи с терроризмом, который поощряется безответственными государствами-изгоями и приобретает все более зловещий характер в связи с угрозой распространения оружия массового уничтожения, заслонила собой проблему традиционного соперничества между основными державами. В этом контексте «глобальная война с террором» приобретает символический смысл. Она ведется под патриотическими лозунгами и оказывает мобилизующее воздействие, легализуя активность, которая в противном случае расценивалась бы как выходящая за рамки законности или попросту противоправная. События 11 сентября фактически приостановили действие положения о неприкосновенности личности даже в отношении граждан США, дали санкцию на «усиленные допросы» (читай: пытки) задержанных и односторонние военные действия – точно так же, как Перл-Харбор в свое время узаконил в общественном сознании атомную бомбардировку Хиросимы. Все это считалось болезненным, но необходимым атрибутом справедливой войны.

 

Акцент на терроризме был также политически целесообразен в силу расплывчатости этого понятия. После 11 сентября понятие «терроризм» было доведено до сознания каждого американца. Как следствие, не было никакой надобности объяснять, ни как ведется «глобальная война с террором», ни как узнать, когда закончится эта война нового типа с неуловимым врагом. Отпала необходимость и в более точном ответе на вопрос о сущности террористов, откуда они взялись, какие исторические, религиозные и политические мотивы лежат в основе их ненависти к Америке. Таким образом, терроризм заменил советское ядерное оружие в качестве главной угрозы, а внушающие страх террористы (потенциально вездесущие и в целом отождествляемые с мусульманами) пришли на смену коммунистам.

 

Новое мировоззрение, в оперативном порядке сформированное администрацией Буша, продвигалось в высших эшелонах Белого дома и Министерства обороны энергичной группой, движимой общей стратегической ориентацией. Внутренняя сплоченность вкупе с общественным негодованием, тревогой и жаждой решительных действий сократила длительные и сложные политические дебаты. Каждый из трех ключевых компонентов новой стратегии, хорошо известных в настоящее время, опирался на теорию исторического разрыва.

 

Однополярный мир, оправдывающий право на самооборону, вытеснил понятие коллективной безопасности, основанной на атлантическом альянсе и необходимости апеллировать к санкциям ООН.

 

Право силового предотвращения или даже упреждения возникающей серьезной угрозы заслонило собой одну из ключевых концепций государственной обороны – сдерживание (поначалу не принималась в расчет реальная опасность того, что неточная разведывательная информация может спровоцировать военное вмешательство на основании простого подозрения; это стало причиной серьезного конфуза сразу после вторжения в Ирак).

 

Ставка на случайные коалиции одновременно обесценила политическую значимость существующих альянсов (типа НАТО) и повысила целесообразность договоренностей в области безопасности с тактически удобными партнерами (такими, как Россия).

 

Нельзя отрицать, что новая стратегия, порожденная духом времени и всеобщим страхом, в какой-то мере отвечала новым требованиям эры, наступившей после окончания холодной войны. Война с террором оказалась исторически привлекательной формулой. Самой первой демонстрацией новой стратегии в действии стала своевременная и эффективно проведенная военная кампания, предпринятая осенью 2001 года с целью уничтожить гнездо террористов в Афганистане. Эта акция была положительно воспринята американцами и получила серьезную поддержку за рубежом.

 

Поражение, быстро нанесенное движению «Талибан», и разгром высшего командования террористической сети «Аль-Каида» наконец представили общественности доказательство того, что война с террором реальна и в ней можно одержать верх. Победа буквально витала в воздухе.

 

Увы, Афганистан, который вполне заслуженно мог бы считаться стратегическим триумфом, вскоре был низведен всего лишь до тактического успеха – в первую очередь непродуманными действиями самой администрации. По широко обсуждаемым, но не вполне понятным мотивам люди, ответственные за разработку американской стратегии, объединили кампанию против «Аль-Каиды» Усамы бен Ладена с военной операцией по свержению режима в Ираке, причем сделали это, не заручившись международным одобрением. Тем самым Ирак трансформировался в главный стратегический плацдарм глобальной войны с террором.

 

Общественная кампания, поднимающая на щит всю серьезность террористической угрозы, продолжалась и после военных успехов в Афганистане и Ираке вплоть до президентских выборов в 2004 году. Поскольку средствам массовой информации (СМИ) свойственно от природы соревноваться в нагнетании страха, телевидение и пресса обрабатывали общественность почти каждую неделю, пугая леденящими душу сценариями. Так же оперативно был сформирован целый легион антрепренеров террора (читай: экспертов по терроризму). Можно предположить, что, если бы СМИ и высшее политическое руководство страны изо дня в день извещало общественность о быстром ухудшении здоровья нации – мол, наши сердца все хуже перекачивают кровь, память ослабевает, жизненно важные органы быстро изнашиваются, рак распространяется повсюду, и всех нас неизбежно ожидает полный упадок сил, – мы получили бы миллионы американцев, страдающих хронической ипохондрией в стадии обострения.

 

Стоит ли удивляться, что в обществе, захлестнутом потоком выразительных официальных предупреждений о надвигающейся, но невидимой угрозе, начал развиваться психоз, превращая самоуверенную Америку в исполненную страхом страну? Более того, понятие «война с терроризмом» постепенно отождествляется с политической формулой «Лавры победителя достаются мне, а горечь поражения разделяют все». Отсутствие после 11 сентября террористических актов в самой Америке всегда можно было представить как доказательство достигнутого президентом успеха в войне, а любую вылазку террористов – как подтверждение необходимости продолжать «войну с терроризмом». Неудивительно, что в полном соответствии с историческими прецедентами избирательная кампания «военного времени» увенчалась успехом действующего «главнокомандующего»!

 

Однако политический триумф президентской администрации не принес Америке стратегических успехов. Война в Ираке, начатая в 2003 году по ложным обвинениям и в одностороннем порядке, оказалась во всех отношениях более дорогостоящей, чем первоначально ожидалось. Мало того что американцы продолжают умирать два года спустя после «окончания» войны и тысячи возвращаются домой инвалидами – администрация не сумела разумно распорядиться плодами победы после завершения главной боевой фазы, и общие финансовые издержки вскоре стали исчисляться сотнями миллиардов долларов. В международном масштабе эта кампания вылилась в исторически беспрецедентную враждебность к США, доверие к нашей стране (и особенно к ее президенту) было в значительной степени утрачено. Демагогия вокруг якобы имевшегося у Ирака оружия массового уничтожения, позор Америки (и ее высших чинов) в Абу Грейбе и Гуантанамо, опасное перенапряжение военного потенциала и, как следствие, неспособность Вашингтона помешать Северной Корее в приобретении ядерного оружия повлияли на снижение политического веса Соединенных Штатов.

 

Особый повод для беспокойства – растущее неприятие Америки в мусульманском мире. Хотя администрация избегала антимусульманской риторики, муссирование террористической угрозы в телесериалах и блокбастерах, а также со стороны доморощенных членов антиарабского «Комитета бдительности» укрепило в общественном сознании образ затаившегося мусульманского террориста, готового в любой момент нанести удар. Если добавить к этому оказание Израилю усиленной поддержки, вызывающей гнев мусульман, и вторжение в Ирак, то нельзя не заметить: американская политика приобретает явную антиисламскую окраску, что играет на руку мусульманским фундаменталистам, беззастенчиво распространяющим отвратительный «сатанинский» образ Америки. Это подтверждают выводы Комиссии по расследованию событий 11 сентября. Таким образом, бесконечная междоусобная война между фанатиками и умеренными приверженцами ислама переросла в конфликт ислама с Соединенными Штатами, нанося колоссальный вред как мирным мусульманам, так и всей стране.

 

Еще большую опасность для долговременных интересов Америки представляет наметившаяся глобальная тенденция создания региональных коалиций с плохо прикрытой антиамериканской направленностью. В Азии, Европе и Латинской Америке все чаще имеет место дистанцирование от Государственного департамента США и всего американского. Данный процесс на руку, например, Китаю, который эксплуатирует усиливающиеся паназиатские настроения народов Восточной и Юго-Восточной Азии для того, чтобы облегчить себе задачу по негласному вытеснению Соединенных Штатов из этих регионов. Та же тенденция существенно ослабляет трансатлантическую составляющую в политике Европейского союза, пытающегося выстроить более четкую политическую линию. Она же побуждает горстку новых, демократически избранных, но левацки ориентированных латиноамериканских президентов укреплять отношения с Европой и Китаем. Появление сильных панъевропейских и паназиатских сообществ и ослабление трансатлантических и транстихоокеанских связей грозит дальнейшим ростом изоляции Америки в мире.

 

В конце 2004 и начале 2005 года в самой администрации США появились признаки осознания надвигающейся угрозы. С этого времени в Белом доме поутихли разговоры о войне с террором и все чаще стали раздаваться призывы к борьбе за свободу во всем мире. Речь Буша при его вступлении в должность в январе 2005-го, знаменовавшая собой начало грандиозного «крестового похода» за свободу, смело апеллировала к Атлантической хартии Франклина Делано Рузвельта и кампании за права человека Джимми Картера, не говоря уже о «Четырнадцати пунктах» Вудро Вильсона. Однако от внимания зарубежных скептиков не ускользнуло то, что наиболее частыми примерами, призванными доказать успех нового демократического похода, были Афганистан и Ирак, подвергшиеся военной оккупации со стороны США, а также палестинские территории, все еще оккупированные Израилем.

 

Кратко резюмируя вышесказанное, достаточно отметить, что внешняя политика США после 11 сентября отличается крайней близорукостью и недальновидностью, сеет чрезмерную панику и слишком дорогостояща, если судить по ее первым результатам. В целом она сделала Америку более уязвимой и поколебала легитимности ее мирового превосходства. Что еще хуже, углубленный диагноз не позволяет в долгосрочной стратегической перспективе дать определение исторически значимой роли США в мире, способное сплотить нацию или оправдать ее приоритеты в глазах мирового сообщества.

 

 

Америка и политическое пробуждение в мире

Хотя после 11 сентября 2001 года упорядоченный ход истории действительно оказался нарушенным, основная проблема нашего времени – не мировой терроризм, а всеобщее ожесточение, связанное с происходящим в мире пробуждением политической активности, носящей массовый и радикальный характер. Главный вызов, который это явление бросает американскому суверенитету, состоит вовсе не в том, чтобы помешать антиамериканским лилипутам обездвижить Гулливера, а в том, чтобы объединить под своей эгидой быстро растущих лилипутов и вместе с ними заняться поэтапным формированием эффективного мирового сообщества.

 

Даже если масштабы нынешнего подъема политической активности беспрецедентны, само это явление имеет богатую предысторию. В свое время Французская революция 1789-го также породила небывалую по своему накалу и социальному размаху активность народных масс, быстро охватившую сначала Францию, а потом и всю остальную Европу. Пробуждение массового политического сознания стимулировалось повсеместным распространением грамотности и страстной агитацией. По стране прокатилась волна митингов и манифестаций; на площадях городов, в многочисленных политических клубах и даже в отдаленных селениях звучали пламенные речи. Этот всплеск активности вовлекал в свою орбиту не только все новых представителей буржуазии и низших слоев городского населения, но также и крестьян, духовенство, аристократию.

 

Мифология Французской революции поместила благородные понятия «свобода, равенство и братство» в священный пантеон политических ценностей. Однако действительность Французской революции была такова, что не менее возвеличенными и воспетыми оказались разнузданный террор, революционные трибуналы, националистическая агитация и свирепая классовая вражда, не говоря уже об экспорте революции в другие европейские страны посредством так называемых освободительных войн. Поэтому террор, как вполне осознанное средство политического запугивания, фактически обязан своим рождением именно этой революции. Гремучая смесь идеализма и эмоций способствовала формированию мощного социально значимого национального самосознания, способного воздействовать на политику.

 

В течение последующих 216 лет это явление – пробуждение политической активности – расползалось хотя и медленно, но неумолимо, подобно чернильной кляксе. События в Европе 1848-го и в целом национальные движения на рубеже XIX–XX веков отражали новую политическую реальность: популизм и усиливающуюся решимость масс. В некоторых странах популисты взяли на вооружение утопическое манихейство. Оно было опробовано российскими большевиками в 1917 году, итальянскими фашистами, захватившими власть в 1922-м, и немецкими нацистами в 1933-м. Процесс пробуждения политической активности перекинулся и на Китай, ввергнув его в пучину гражданского конфликта, растянувшегося на несколько десятилетий. Антиколониальные настроения всколыхнули также Индию, где действенным средством свержения британского империализма являлась тактика пассивного сопротивления. А после Второй мировой войны антиколониальные политические волнения в других странах и вовсе положили конец оставшимся европейским империям. В Западном полушарии первые признаки популистской активности проявились в Мексике в 60-х годах XIX века и в конце концов привели в начале следующего столетия к революции.

 

Не будет преувеличением сказать, что в XXI веке население большей части развивающегося мира пробуждается к политической активности и во многих странах это выливается в волнения и беспорядки. Жители развивающихся стран остро сознают вопиющую социальную несправедливость, нередко выступая с гневными протестами против тех действий, которые воспринимаются ими как политическое унижение. Информация о положении дел в мире, получаемая посредством радио, телевидения и во все большей степени Интернета, дает представление о положении дел в мире, порождает в обществе зависть, которую политические демагоги и религиозные фанатики используют в своих целях. Энергия возбужденных масс преодолевает границы и бросает вызов ныне существующим государствам и всей мировой иерархии во главе с США.

 

 

Война в Ираке привела к разрушительным последствиям.

Фото ReutersСегодня бессмысленно рассуждать о предстоящем развитии Китая или Индии, не учитывая того, что общественные и политические настроения их жителей формируются под воздействием устремлений, взращенных не только на местной почве. Не может не поражать политическое сходство недавних волнений в Киргизии, Египте и Боливии. Растущее число европейских мусульман, их единоверцы на Ближнем Востоке, в Юго-Восточной Азии, в Северной Африке, а также индейцы Латинской Америки все решительнее определяются с выбором способа противодействия тому, что они считают враждебным влиянием внешнего мира. Будучи так или иначе не удовлетворены нынешним положением вещей, они готовы подняться на борьбу с этой внешней силой – объектом их зависти и обвинений в своекорыстном стремлении сохранить статус-кво.

 

Особо обеспокоена и возмущена молодежь третьего мира. Вот почему демографическую революцию, с которой она ассоциируется, можно сравнить с политической бомбой замедленного действия. Если не брать в расчет Европу, Японию и Америку, можно утверждать, что быстрый рост числа людей моложе 25 лет в странах третьего мира означает выход на политическую арену огромной массы встревоженных юношей и девушек. Их умы взволнованы доносящимися издалека звуками и образами, которые лишь усиливают их недовольство в отношении окружающей действительности. Их протестные настроения способны трансформироваться в «революционный меч», поднятый среди десятков миллионов студентов, обучающихся в вузах развивающихся стран и в большей или меньшей степени интеллектуально развитых. Выходцы в основном из низших, социально незащищенных слоев среднего класса, эти миллионы студентов, воодушевленных осознанием социальной несправедливости, – не кто иные, как затаившиеся революционеры. Они наполовину объединены в крупные сообщества, которые поддерживают связь через интернет и уже готовы повторить то, что годами раньше случилось в Мехико или на площади Тяньаньмэнь, – только в более грандиозном масштабе. Их энергия и эмоциональное разочарование могут в любой момент выплеснуться наружу – нужен лишь повод, нужна вера или ненависть.

 

Следует отметить, что пробуждение политической активности наблюдается сегодня во всем мире, — ни один континент или даже регион уже не назовешь в этом смысле пассивным. Поднимают голову все слои общества; исключение составляют разве что периферийные крестьянские общины, пока еще не реагирующие на политические раздражители. В демографическом плане носители революционных идей на удивление молоды, а значит, быстрая политическая мобилизация для них не проблема. Их вдохновение практически не знает границ в силу совокупного воздействия таких факторов, как всеобщая грамотность и СМИ. Как следствие, современная популистская политическая агитация может быть направлена даже против удаленных мишеней, несмотря на отсутствие объединяющей доктрины (такой, как марксизм). Вот почему Америка все чаще становится всеобщим раздражителем, вызывая одновременно такие разноречивые эмоции, как личное восхищение и общественная зависть, политическое негодование и религиозная ненависть.

 

Терроризм – это разрушительный и крайний симптом новой реальности всеобщего ожесточения. Однако ни мусульманский, ни какой-либо другой терроризм как таковой не определяет в наше время сущность международной политики. Он, конечно, представляет тактическую угрозу государственной безопасности, а в будущем, возможно, и стратегическую угрозу. Но превращение терроризма в универсальный жупел для миллионов встревоженных американцев равносильно тому, как если бы американская внутренняя политика конца 1960-х и начала 1970-х годов была преимущественно направлена на борьбу с «Черными пантерами» вместо того, чтобы устранить главную причину их возникновения, а именно отсутствие полноценных гражданских прав у афроамериканцев. Если сегодня возвести терроризм в ранг почти что апокалипсической угрозы, это может точно так же повлечь за собой недооценку более широкого глобального контекста, который благоприятствует возникновению экстремизма и насилия. Большинство современных государств больше не управляют относительно сговорчивым населением, и многих политиков засасывает в трясину популизма, что лишает их возможности принимать сколько-нибудь действенные меры.

 

Трансформация глобальной миссии Америки

Слабость формально независимых государств, которые на самом деле становятся все более зависимыми или даже неспособными к автономному существованию, должна быть компенсирована за счет укрепления наднационального сотрудничества, активно продвигаемого Соединенными Штатами. Рамки национального государства сегодня слишком узки и не позволяют должным образом осуществлять шаги, в которых кровно заинтересована большая часть человечества: принимать соответствующие политические решения, реализовывать экономические программы и снимать социальную напряженность. Глобализация смешала интересы и вожделения, не выходящие за пределы собственного государства, с не знающими границ устремлениями к более «злачным пажитям» (имеется в виду фраза из 22-го Псалма Давида: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим». – «НГ»), расположенным или по соседству, или на значительном расстоянии. Так, например, Украина воспринимает Европейский союз, а Шри-Ланка – Америку…

 

Сегодня ни с одной крупной международной проблемой невозможно справиться без участия Америки. Но и США не в состоянии в одиночку помешать разработке ядерного оружия Северной Кореей, воспрепятствовать стремлению Ирана приобрести обогащенный уран, найти способ справедливого урегулирования палестинского кризиса, предотвратить бойню в Дарфуре, решить долгосрочную проблему растущей мощи Китая. Самостоятельно Америка не может ни покончить со зверствами в Чечне, совершаемыми слабеющей российской властью, ни даже нейтрализовать разрушительные региональные последствия своего доминирования в Ираке.

 

Таким образом, Америке нужны партнеры. Европа – исторический союзник США, а потому единство Евросоюза и его расширение отвечают американским интересам. Япония призвана обеспечивать новый баланс сил в азиатском треугольнике, в который также входят Соединенные Штаты и Китай. Чтобы поддерживать дружеские отношения с этими странами, Америка должна быть готова вместе с ними решать проблемы и стараться прийти к общему видению нынешней исторической эпохи. Но Америка, вызывающая всеобщую неприязнь, низводящая мировые проблемы к лозунгам о терроризме и демократии, на такое не способна. Гражданам США следует отдавать себе в этом отчет, если они заинтересованы в достойной альтернативе нынешней политике Буша.

 

Пропаганда демократии в лучшем случае лишь отчасти отвечает на брошенный нам беспрецедентный вызов. Политическое достоинство, о котором мечтает пробудившееся к политической активности человечество, может быть обеспечено только демократией. Но политическое достоинство – это также этническое или национальное самоопределение, религиозное самосознание, наличие общественных и личных прав; и все это в мире, где повсеместным явлением стало острое осознание экономического, расового и этнического неравенства. Стремление обрести политическое достоинство особенно путем национального самоопределения и социальных преобразований – это стремление к самоутверждению, которое так явно ощущается среди обездоленной части мирового сообщества.

 

Из этого следует, что Америка способна укрепить свою международную легитимность, лишь доказав приверженность общим социально-политическим целям. Сама по себе демократия – нежизнеспособное решение. Поспешное насаждение демократии в отсутствие социально развитого и политически зрелого гражданского общества (например, на Ближнем Востоке) скорее всего послужит целям радикального популизма, рядящегося в одежды законности и потворствующего толпе, нередко настроенной явно антиамерикански. Демократия для меньшинства без социальной справедливости для большинства была возможна в эпоху аристократизма, но в век массового политического пробуждения она уже нереальна. Сегодня одно без другого обречено на поражение. Следовательно, пропаганда демократии должна быть напрямую связана с усилиями, направленными на устранение крайней бедности и постепенное сокращение глобального неравенства.

 

Исторический парадокс нашего времени заключается в том, что наднациональное сотрудничество в этих целях принесет плоды лишь в том случае, если последнее оставшееся суверенное государство возьмет на себя роль лидера и к нему присоединятся наиболее гибкие региональные державы, готовые в конечном итоге поступиться своим суверенитетом ради заключения более эффективных наднациональных договоренностей. Страна, движимая страхом и признающая лишь узконациональные интересы, не способна предложить и отстоять всеобъемлющую стратегию управления постоянно меняющимся и политически неустойчивым глобальным сознанием. Справиться с этой проблемой может лишь уверенная в своих силах Америка, искренне преданная новому видению мировой солидарности.

 

Сразу отметим, что наднациональная политика не имеет ничего общего с созданием мирового правительства. Даже будь это целесообразно, человечество отнюдь не готово к передаче власти мировому правительству, да и американский народ, конечно, к этому не стремится. Вместо этого Америка должна задавать тон в построении такого мира, который бы в меньшей степени уповал на химеру государственного суверенитета и в большей – ориентировался на неуклонно возрастающую и политически регулируемую взаимозависимость. Поскольку глобализация не только несет с собой новый взгляд на экономические проблемы, но и все глубже трансформирует политические отношения, американский суверенитет, поставленный на службу общему благу, вызовет, по всей видимости, более весомое и стойкое одобрение в мире, нежели нынешняя всепоглощенность Америки собственной безопасностью.

 

Укрепление международной солидарности, чувствительной к социальным процессам и способствующей политической стабильности, следует осуществлять на основе как формальных, так и неформальных подходов. В настоящее время возможности формального международного сотрудничества сосредоточены скорее в гуманитарной и социально-экономической плоскостях, чем в сфере политики и обеспечения безопасности. В последних двух областях неформальные договоренности между наиболее влиятельными державами будут в течение какого-то времени компенсировать неспособность примерно двухсот формально суверенных государств узаконить такой процесс принятия решений, который отражал бы реальное соотношение сил. Следовательно, достижение этих неформальных договоренностей должно идти параллельно с работой в существующих структурах ООН.

 

К сожалению, Америка до сих пор не выработала сколько-нибудь внятной позиции по глобальным социально-экономическим и гуманитарным вопросам. Позиция Вашингтона в отношении угрозы разрушения мировой окружающей среды воспринимается во всем мире как чисто негативистская. Как бы ни были справедливы замечания американского руководства по поводу Киотского протокола, отказ от его ратификации был представлен в манере, давшей повод всему миру считать, что Америке есть дело только до себя и ее не волнуют общие интересы. Отсутствие со стороны США каких-либо серьезных усилий по разработке приемлемой для мирового сообщества альтернативы еще больше усугубляет сложившееся негативное впечатление.

 

Несмотря на достигнутый прогресс в деле реализации программы «Цели развития тысячелетия» (Millenium Development Goals), Соединенные Штаты пока далеки от выполнения обязательств, взятых на себя в 2002 году в Монтеррее (на Международной конференции по финансированию развития. – «НГ»): существенно увеличить объем официальной помощи, выделяемой на общее развитие, что резко контрастирует со значительным ростом в последние годы американских военных расходов и затрат на внутреннюю безопасность. Исход переговоров в рамках ВТО (раунд в Дохе) по устранению основных разногласий с развивающимися странами в области сельскохозяйственных субсидий и доступа на рынки развитых стран также пока трудно предвидеть. Привилегированное положение США и Евросоюза оспаривается полуофициальным блоком развивающихся стран во главе с Китаем, Индией, Бразилией и ЮАР. Между тем достижение соглашения необходимо как воздух, ибо полномочия нынешней законодательной ассамблеи США истекают в 2007-м, после чего ратификация американским Сенатом какого-либо документа, основанного на далеко идущем компромиссе, не представляется возможной.

 

Соображения практического и морального характера также диктуют необходимость дальнейшего расширения сферы действия международных правил, регулирующих поведение государств в ходе совместной деятельности. Подобные нормы давно уже требуются в коммерческой области, и Америка в свое время выступала за усиление роли ВТО в их разработке. В то же время Америка по-прежнему скептически относится к международному сотрудничеству в сфере юриспруденции. Однако, несмотря на сдержанное официальное отношение США к Международному Гаагскому трибуналу, преследование последним военных преступников получает все большую поддержку со стороны мирового сообщества. Со временем это должно привести к пересмотру изоляционистской позиции США в отношении трибунала.

 

В области международной безопасности идею все более полномасштабного политического сотрудничества придется претворять в жизнь преимущественно в неформальном ключе. Хотя беспрецедентная военная мощь Америки является залогом ее суверенного права на самооборону и хотя сдерживание все еще играет значительную роль в отношениях между крупными державами, полномасштабная война как высшее проявление абсолютного суверенитета перестает соответствовать духу времени. Новые вызовы являются прямым следствием растущего раздражения во всем мире. Расползание ядерного оружия остается постоянной угрозой во многом из-за того, что обладание им превращается в политический соблазн. Более того, насилие на этнической и религиозной почве – все более распространенное явление во многих странах – в какой-то момент способно достичь чрезвычайно опасного уровня. И тогда в ход могут быть пущены биологически активные вещества (более доступные, чем ядерные устройства), которые скорее всего представляют самую серьезную долговременную угрозу всеобщему благополучию.

 

Поскольку в основе всех этих угроз лежат самые разные географические и исторические факторы и особенно ввиду их трансграничного характера, только сознательная координация международных усилий позволит выработать хотя бы элементарную политику в области глобальной безопасности. В настоящее время как Организация Объединенных Наций, так и существующие международные альянсы не могут осуществлять подобную координацию. Обеспечить необходимый географический охват не в силах ни Совет Безопасности ООН, ни НАТО. К тому же ни одна из этих организаций не отражает фактического соотношения сил в современном мире. Попытки же расширить Совет Безопасности заходят в тупик по причине регионального соперничества. Следовательно, необходимо разработать новый механизм консультаций между теми странами, которые способны внести серьезный вклад в дело всеобщей безопасности, даже если они поначалу будут вестись на неформальной основе.

 

Полуофициальный, по сути, консультативный саммит по вопросам глобальной безопасности, представляющий все регионы мира и объединяющий по-настоящему сильные государства, мог бы восполнить давно образовавшийся пробел. Сформированный при нем постоянный секретариат позволил бы сделать консультирование более эффективным. Помимо Соединенных Штатов его членами могли бы стать:

 

три европейские державы: Великобритания и Франция (у обеих – право вето в Совете Безопасности ООН, ядерный статус и войска быстрого реагирования, предназначенные для действий в отдаленных районах, а также Германия с ее значительным экономическим и военным потенциалом);

 

Россия (евразийская держава, обладающая правом вето в Совете Безопасности и значительной военной мощью);

 

пять азиатских держав: Китай (право вето в Совете безопасности), Индия (вместе с Китаем представляет третью часть населения мира и также имеет ядерное оружие), Пакистан (крупное мусульманское государство, обладающее ядерным оружием), Индонезия (страна с самым многочисленным в мире мусульманским населением) и Япония (мировая экономическая держава и мировой кредитор);

 

два африканских государства: Нигерия и Южно-Африканская Республика (сыграли ведущую роль в миротворческих миссиях в Африке);

 

два латиноамериканских государства: Бразилия (являлась важным участником миротворческой операции на Гаити) и Мексика (главная сила в Центрально-Американском и Карибском регионах).

 

Ежегодный саммит по вопросам глобальной безопасности с участием предложенных 14 стран, конечно, не мог бы в одночасье выработать политику в области глобальной безопасности. Однако совместный манифест по проблемам терроризма и распространения оружия массового уничтожения способствовал бы более тесному сотрудничеству в деле устранения этих глобальных угроз. Еще одно преимущество подобного саммита в формате 14 членов – вовлечение Китая и Индии в общую орбиту: ведь эти две страны способны превратиться в разрушительную силу, поскольку они становятся все более мощными и им в возрастающей степени свойствен рост национализма.

 

«Клуб четырнадцати», функционирующий в соответствии с вышеизложенными принципами, также проводил бы более ответственную и многоплановую политику в области устранения новых глобальных угроз в нашем бурлящем мире, нежели новый «Священный союз», в который некоторые российские стратеги хотели бы втянуть США, Израиль и Индию. На словах этот союз должен быть направлен против мирового терроризма, на деле – против мусульманского мира и Китая, которых Россия рассматривает как основных, долговременных противников. Такой альянс смертельно опасен для Америки, ибо сделает ее главной мишенью всеобщего возмущения этим объединением, задуманным для прикрытия российских интересов.

 

При решении социально-экономических проблем и проблем безопасности «Клуб четырнадцати» мог бы даже заменить «Клуб восьми», который оказывается все менее приспособленным к адекватному выполнению этих функций. В любом случае взять на себя руководящую роль в организации такого клуба отвечает интересам США, хотя этот процесс тоже потребует от Вашингтона присоединяться к принимаемым совместно решениям в обмен на распределение бремени ответственности между всеми странами-участницами.

 

Широкомасштабный пересмотр вселенской роли Америки в соответствии с новыми историческими реалиями поможет Соединенным Штатам избежать развития событий по зловещим сценариям, описанным во всемирно известных произведениях трех крупнейших политологов XX века – Освальда Шпенглера, Арнолда Тойнби и Самьюэла Хантингтона. Творчество каждого из них совпало с переломными событиями их эпохи. Шпенглер создавал свой шедевр в период окончания Первой мировой войны и крушения его имперской Германии; Тойнби – под впечатлением от Второй мировой войны, истощившей его Великобританию; Хантингтон – сразу после распада Советского Союза и обретения его Америкой статуса единственной сверхдержавы. Каждый философ рассматривал проблему возникновения и падения великих империй с разных точек зрения, но все они пришли к выводам, мало утешительным для Америки, которой пришлось столкнуться с современными глобальными дилеммами.

 

Шпенглер видел будущее Запада как кульминацию процесса политического распада, в результате которого жизнеспособная национальная культура перерождается в сверхамбициозную и все более автократическую цивилизацию. Здесь правят бал деньги («их дух незаметно проникает во все исторические формы жизни народов, зачастую вовсе не меняя их и не разрушая»), они создают условия, когда население, являющееся объектом манипуляций, «требует оружия и втягивает своих лидеров в конфликт, в который те хотят быть втянутыми». В таких конфликтах «место действующих армий постепенно займут профессионалы-добровольцы, солдаты удачи… В этих войнах за наследие всего мира на карту будут поставлены целые континенты, в них примут участие Индия, Китай, Южная Африка, Россия и исламские государства; будут пускаться в ход и ниспровергаться новые методы и тактические ухищрения». В результате «все человечество может оказаться под игом режима, насажденного несколькими сильными личностями, рвущимися к власти».

 

Тойнби избирает другую, но не менее катастрофическую линию. Он напоминает нам, что «милитаризм… до сих пор был самой распространенной причиной распада цивилизаций в течение последних четырех или пяти тысячелетий». Господствующая и воинственная цивилизация, убежденная в собственной непогрешимости, непреднамеренно воспроизводит те самые варварство и зло, с которыми она сражается. В результате «чуждая глобальная держава… становится все менее популярной; ее подданных все больше оскорбляют ее действия, совершенно им чуждые». Тойнби заключает, что «гибель, постигшая ряд цивилизаций в прошлом… всегда была в чем-то похожа на самоубийство». Ему же принадлежит авторство такой впечатляющей формулы, как «самоубийственное государственное управление».

 

Хантингтон убедительно доказывает, что глобализация не только не создает общую цивилизацию, но и порождает усиливающиеся столкновения между цивилизациями, из которых наиболее опасным является конфликт между Западом и исламским миром. Обобщая свои выводы, он утверждает: «С европейским колониализмом покончено; американская гегемония идет на убыль. Размывание западной культуры неизбежно наступит, когда во всеуслышание заявят о себе национальные обычаи, уходящие корнями в историю, языки, верования и учреждения». Поэтому он предупреждает, что «демократизация, по своей сути, не объединяет, а обособляет людей в их местечковой исключительности»; естественный результат этого процесса – «народная мобилизация против прозападных элит, получивших образование на Западе». Эта мобилизация характеризуется религиозным возрождением, которое в случае с азиатами и мусульманами зиждется в том числе на развитом чувстве «превосходства их культур над западной культурой».

 

Теория Шпенглера о манипулируемых массах, требующих войны, которую желают их лидеры; самоубийственное государственное управление по Тойнби, подрывающее имперскую власть гегемона; культурно-антагонистическая демократизация по Хантингтону – все это имеет непосредственное отношение к внешней политике президента Буша. На протяжении 250 лет Америка говорила миру: «Дайте мне своих утомленных, бедных, угнетенных, жаждущих дышать свободно». Однако в последнее время она говорит: «Если вы не с нами, то вы против нас». Сегодня, после 11 сентября 2001-го, политически пробужденный мир ожидает от Америки большего: чтобы она взяла на себя серьезные обязательства поднять человечество на качественно новый уровень взаимоотношений. Только если суверенитет Соединенных Штатов ответит на вызов истории и будет служить более высокой цели, чем обеспечение национальной безопасности, американские интересы снова могут совпасть с интересами всего мира.

 

 

 

Из досье «НГ»

 

Збигнев Бжезинский – один из основателей и член совета организации «Международная амнистия» (Amnesty International), попечитель и советник Центра стратегических и международных исследований. Являлся помощником президента США Джеймса Картера по национальной безопасности. Данная статья опубликована в журнале The American Interest. Готовится к печати в журнале «Россия в глобальной политике».

материалы: Независимая Газета© 1999-2006

Опубликовано в Независимой Газете от 17.02.2006

Оригинал: http://www.ng.ru/ideas/2006-02-17/1_suveren.html

 

А теперь - Foreign Affairs

 

Оригинал:

The Rise of U.S. Nuclear Primacy

By Keir A. Lieber and Daryl G. Press

From Foreign Affairs, March/April 2006

 

 

 

--------------------------------------------------------------------------------

Summary: For four decades, relations among the major nuclear powers have been shaped by their common vulnerability, a condition known as mutual assured destruction. But with the U.S. arsenal growing rapidly while Russia's decays and China's stays small, the era of MAD is ending -- and the era of U.S. nuclear primacy has begun.

Keir A. Lieber, the author of War and the Engineers: The Primacy of Politics Over Technology, is Assistant Professor of Political Science at the University of Notre Dame. Daryl G. Press, the author of Calculating Credibility: How Leaders Assess Military Threats, is Associate Professor of Political Science at the University of Pennsylvania.

 

 

PRESENT AT THE DESTRUCTION

 

For almost half a century, the world's most powerful nuclear states have been locked in a military stalemate known as mutual assured destruction (MAD). By the early 1960s, the nuclear arsenals of the United States and the Soviet Union had grown so large and sophisticated that neither country could entirely destroy the other's retaliatory force by launching first, even with a surprise attack. Starting a nuclear war was therefore tantamount to committing suicide.

 

During the Cold War, many scholars and policy analysts believed that MAD made the world relatively stable and peaceful because it induced great caution in international politics, discouraged the use of nuclear threats to resolve disputes, and generally restrained the superpowers' behavior. (Revealingly, the last intense nuclear standoff, the 1962 Cuban missile crisis, occurred at the dawn of the era of MAD.) Because of the nuclear stalemate, the optimists argued, the era of intentional great-power wars had ended. Critics of MAD, however, argued that it prevented not great-power war but the rolling back of the power and influence of a dangerously expansionist and totalitarian Soviet Union. From that perspective, MAD prolonged the life of an evil empire.

 

This debate may now seem like ancient history, but it is actually more relevant than ever -- because the age of MAD is nearing an end. Today, for the first time in almost 50 years, the United States stands on the verge of attaining nuclear primacy. It will probably soon be possible for the United States to destroy the long-range nuclear arsenals of Russia or China with a first strike. This dramatic shift in the nuclear balance of power stems from a series of improvements in the United States' nuclear systems, the precipitous decline of Russia's arsenal, and the glacial pace of modernization of China's nuclear forces. Unless Washington's policies change or Moscow and Beijing take steps to increase the size and readiness of their forces, Russia and China -- and the rest of the world -- will live in the shadow of U.S. nuclear primacy for many years to come.

 

One's views on the implications of this change will depend on one's theoretical perspective. Hawks, who believe that the United States is a benevolent force in the world, will welcome the new nuclear era because they trust that U.S. dominance in both conventional and nuclear weapons will help deter aggression by other countries. For example, as U.S. nuclear primacy grows, China's leaders may act more cautiously on issues such as Taiwan, realizing that their vulnerable nuclear forces will not deter U.S. intervention -- and that Chinese nuclear threats could invite a U.S. strike on Beijing's arsenal. But doves, who oppose using nuclear threats to coerce other states and fear an emboldened and unconstrained United States, will worry. Nuclear primacy might lure Washington into more aggressive behavior, they argue, especially when combined with U.S. dominance in so many other dimensions of national power. Finally, a third group -- owls, who worry about the possibility of inadvertent conflict -- will fret that U.S. nuclear primacy could prompt other nuclear powers to adopt strategic postures, such as by giving control of nuclear weapons to lower-level commanders, that would make an unauthorized nuclear strike more likely -- thereby creating what strategic theorists call "crisis instability."

 

ARSENAL OF A DEMOCRACY

 

For 50 years, the Pentagon's war planners have structured the U.S. nuclear arsenal according to the goal of deterring a nuclear attack on the United States and, if necessary, winning a nuclear war by launching a preemptive strike that would destroy an enemy's nuclear forces. For these purposes, the United States relies on a nuclear triad comprising strategic bombers, intercontinental ballistic missiles (ICBMs), and ballistic-missile-launching submarines (known as SSBNs). The triad reduces the odds that an enemy could destroy all U.S. nuclear forces in a single strike, even in a surprise attack, ensuring that the United States would be able to launch a devastating response. Such retaliation would only have to be able to destroy a large enough portion of the attacker's cities and industry to deter an attack in the first place. The same nuclear triad, however, could be used in an offensive attack against an adversary's nuclear forces. Stealth bombers might slip past enemy radar, submarines could fire their missiles from near the enemy's shore and so give the enemy's leaders almost no time to respond, and highly accurate land-based missiles could destroy even hardened silos that have been reinforced against attack and other targets that require a direct hit. The ability to destroy all of an adversary's nuclear forces, eliminating the possibility of a retaliatory strike, is known as a first-strike capability, or nuclear primacy.

 

The United States derived immense strategic benefits from its nuclear primacy during the early years of the Cold War, in terms of both crisis-bargaining advantages vis-а-vis the Soviet Union (for example, in the case of Berlin in the late 1950s and early 1960s) and planning for war against the Red Army in Europe. If the Soviets had invaded Western Europe in the 1950s, the United States intended to win World War III by immediately launching a massive nuclear strike on the Soviet Union, its Eastern European clients, and its Chinese ally. These plans were not the concoctions of midlevel Pentagon bureaucrats; they were approved by the highest level of the U.S. government.

 

U.S. nuclear primacy waned in the early 1960s, as the Soviets developed the capability to carry out a retaliatory second strike. With this development came the onset of MAD. Washington abandoned its strategy of a preemptive nuclear strike, but for the remainder of the Cold War, it struggled to escape MAD and reestablish its nuclear dominance. It expanded its nuclear arsenal, continuously improved the accuracy and the lethality of its weapons aimed at Soviet nuclear arms, targeted Soviet command-and-control systems, invested in missile-defense shields, sent attack submarines to trail Soviet SSBNs, and built increasingly accurate multiwarhead land- and submarine-launched ballistic missiles as well as stealth bombers and stealthy nuclear-armed cruise missiles. Equally unhappy with MAD, the Soviet Union also built a massive arsenal in the hope of gaining nuclear superiority. Neither side came close to gaining a first-strike capability, but it would be a mistake to dismiss the arms race as entirely irrational: both superpowers were well aware of the benefits of nuclear primacy, and neither was willing to risk falling behind.

 

Since the Cold War's end, the U.S. nuclear arsenal has significantly improved. The United States has replaced the ballistic missiles on its submarines with the substantially more accurate Trident II D-5 missiles, many of which carry new, larger-yield warheads. The U.S. Navy has shifted a greater proportion of its SSBNs to the Pacific so that they can patrol near the Chinese coast or in the blind spot of Russia's early warning radar network. The U.S. Air Force has finished equipping its B-52 bombers with nuclear-armed cruise missiles, which are probably invisible to Russian and Chinese air-defense radar. And the air force has also enhanced the avionics on its B-2 stealth bombers to permit them to fly at extremely low altitudes in order to avoid even the most sophisticated radar. Finally, although the air force finished dismantling its highly lethal MX missiles in 2005 to comply with arms control agreements, it is significantly improving its remaining ICBMs by installing the MX's high-yield warheads and advanced reentry vehicles on Minuteman ICBMs, and it has upgraded the Minuteman's guidance systems to match the MX's accuracy.

 

IMBALANCE OF TERROR

 

Even as the United States' nuclear forces have grown stronger since the end of the Cold War, Russia's strategic nuclear arsenal has sharply deteriorated. Russia has 39 percent fewer long-range bombers, 58 percent fewer ICBMs, and 80 percent fewer SSBNs than the Soviet Union fielded during its last days. The true extent of the Russian arsenal's decay, however, is much greater than these cuts suggest. What nuclear forces Russia retains are hardly ready for use. Russia's strategic bombers, now located at only two bases and thus vulnerable to a surprise attack, rarely conduct training exercises, and their warheads are stored off-base. Over 80 percent of Russia's silo-based ICBMs have exceeded their original service lives, and plans to replace them with new missiles have been stymied by failed tests and low rates of production. Russia's mobile ICBMs rarely patrol, and although they could fire their missiles from inside their bases if given sufficient warning of an attack, it appears unlikely that they would have the time to do so.

 

The third leg of Russia's nuclear triad has weakened the most. Since 2000, Russia's SSBNs have conducted approximately two patrols per year, down from 60 in 1990. (By contrast, the U.S. SSBN patrol rate today is about 40 per year.) Most of the time, all nine of Russia's ballistic missile submarines are sitting in port, where they make easy targets. Moreover, submarines require well-trained crews to be effective. Operating a ballistic missile submarine -- and silently coordinating its operations with surface ships and attack submarines to evade an enemy's forces -- is not simple. Without frequent patrols, the skills of Russian submariners, like the submarines themselves, are decaying. Revealingly, a 2004 test (attended by President Vladimir Putin) of several submarine-launched ballistic missiles was a total fiasco: all either failed to launch or veered off course. The fact that there were similar failures in the summer and fall of 2005 completes this unflattering picture of Russia's nuclear forces.

 

Compounding these problems, Russia's early warning system is a mess. Neither Soviet nor Russian satellites have ever been capable of reliably detecting missiles launched from U.S. submarines. (In a recent public statement, a top Russian general described his country's early warning satellite constellation as "hopelessly outdated.") Russian commanders instead rely on ground-based radar systems to detect incoming warheads from submarine-launched missiles. But the radar network has a gaping hole in its coverage that lies to the east of the country, toward the Pacific Ocean. If U.S. submarines were to fire missiles from areas in the Pacific, Russian leaders probably would not know of the attack until the warheads detonated. Russia's radar coverage of some areas in the North Atlantic is also spotty, providing only a few minutes of warning before the impact of submarine-launched warheads.

 

Moscow could try to reduce its vulnerability by finding the money to keep its submarines and mobile missiles dispersed. But that would be only a short-term fix. Russia has already extended the service life of its aging mobile ICBMs, something that it cannot do indefinitely, and its efforts to deploy new strategic weapons continue to flounder. The Russian navy's plan to launch a new class of ballistic missile submarines has fallen far behind schedule. It is now highly likely that not a single new submarine will be operational before 2008, and it is likely that none will be deployed until later.

 

Even as Russia's nuclear forces deteriorate, the United States is improving its ability to track submarines and mobile missiles, further eroding Russian military leaders' confidence in Russia's nuclear deterrent. (As early as 1998, these leaders publicly expressed doubts about the ability of Russia's ballistic missile submarines to evade U.S. detection.) Moreover, Moscow has announced plans to reduce its land-based ICBM force by another 35 percent by 2010; outside experts predict that the actual cuts will slice 50 to 75 percent off the current force, possibly leaving Russia with as few as 150 ICBMs by the end of the decade, down from its 1990 level of almost 1,300 missiles. The more Russia's nuclear arsenal shrinks, the easier it will become for the United States to carry out a first strike.

 

To determine how much the nuclear balance has changed since the Cold War, we ran a computer model of a hypothetical U.S. attack on Russia's nuclear arsenal using the standard unclassified formulas that defense analysts have used for decades. We assigned U.S. nuclear warheads to Russian targets on the basis of two criteria: the most accurate weapons were aimed at the hardest targets, and the fastest-arriving weapons at the Russian forces that can react most quickly. Because Russia is essentially blind to a submarine attack from the Pacific and would have great difficulty detecting the approach of low-flying stealthy nuclear-armed cruise missiles, we targeted each Russian weapon system with at least one submarine-based warhead or cruise missile. An attack organized in this manner would give Russian leaders virtually no warning.

 

This simple plan is presumably less effective than Washington's actual strategy, which the U.S. government has spent decades perfecting. The real U.S. war plan may call for first targeting Russia's command and control, sabotaging Russia's radar stations, or taking other preemptive measures -- all of which would make the actual U.S. force far more lethal than our model assumes.

 

According to our model, such a simplified surprise attack would have a good chance of destroying every Russian bomber base, submarine, and ICBM. [see Footnote #1] This finding is not based on best-case assumptions or an unrealistic scenario in which U.S. missiles perform perfectly and the warheads hit their targets without fail. Rather, we used standard assumptions to estimate the likely inaccuracy and unreliability of U.S. weapons systems. Moreover, our model indicates that all of Russia's strategic nuclear arsenal would still be destroyed even if U.S. weapons were 20 percent less accurate than we assumed, or if U.S. weapons were only 70 percent reliable, or if Russian ICBM silos were 50 percent "harder" (more reinforced, and hence more resistant to attack) than we expected. (Of course, the unclassified estimates we used may understate the capabilities of U.S. forces, making an attack even more likely to succeed.)

 

To be clear, this does not mean that a first strike by the United States would be guaranteed to work in reality; such an attack would entail many uncertainties. Nor, of course, does it mean that such a first strike is likely. But what our analysis suggests is profound: Russia's leaders can no longer count on a survivable nuclear deterrent. And unless they reverse course rapidly, Russia's vulnerability will only increase over time.

 

China's nuclear arsenal is even more vulnerable to a U.S. attack. A U.S. first strike could succeed whether it was launched as a surprise or in the midst of a crisis during a Chinese alert. China has a limited strategic nuclear arsenal. The People's Liberation Army currently possesses no modern SSBNs or long-range bombers. Its naval arm used to have two ballistic missile submarines, but one sank, and the other, which had such poor capabilities that it never left Chinese waters, is no longer operational. China's medium-range bomber force is similarly unimpressive: the bombers are obsolete and vulnerable to attack. According to unclassified U.S. government assessments, China's entire intercontinental nuclear arsenal consists of 18 stationary single-warhead ICBMs. These are not ready to launch on warning: their warheads are kept in storage and the missiles themselves are unfueled. (China's ICBMs use liquid fuel, which corrodes the missiles after 24 hours. Fueling them is estimated to take two hours.) The lack of an advanced early warning system adds to the vulnerability of the ICBMs. It appears that China would have no warning at all of a U.S. submarine-launched missile attack or a strike using hundreds of stealthy nuclear-armed cruise missiles.

 

Many sources claim that China is attempting to reduce the vulnerability of its ICBMs by building decoy silos. But decoys cannot provide a firm basis for deterrence. It would take close to a thousand fake silos to make a U.S. first strike on China as difficult as an attack on Russia, and no available information on China's nuclear forces suggests the existence of massive fields of decoys. And even if China built them, its commanders would always wonder whether U.S. sensors could distinguish real silos from fake ones.

 

Despite much talk about China's military modernization, the odds that Beijing will acquire a survivable nuclear deterrent in the next decade are slim. China's modernization efforts have focused on conventional forces, and the country's progress on nuclear modernization has accordingly been slow. Since the mid-1980s, China has been trying to develop a new missile for its future ballistic missile submarine as well as mobile ICBMs (the DF-31 and longer-range DF-31A) to replace its current ICBM force. The U.S. Defense Department predicts that China may deploy DF-31s in a few years, although the forecast should be treated skeptically: U.S. intelligence has been announcing the missile's imminent deployment for decades.

 

Even when they are eventually fielded, the DF-31s are unlikely to significantly reduce China's vulnerability. The missiles' limited range, estimated to be only 8,000 kilometers (4,970 miles), greatly restricts the area in which they can be hidden, reducing the difficulty of searching for them. The DF-31s could hit the contiguous United States only if they were deployed in China's far northeastern corner, principally in Heilongjiang Province, near the Russian-North Korean border. But Heilongjiang is mountainous, and so the missiles might be deployable only along a few hundred kilometers of good road or in a small plain in the center of the province. Such restrictions increase the missiles' vulnerability and raise questions about whether they are even intended to target the U.S. homeland or whether they will be aimed at targets in Russia and Asia.

 

Given the history of China's slow-motion nuclear modernization, it is doubtful that a Chinese second-strike force will materialize anytime soon. The United States has a first-strike capability against China today and should be able to maintain it for a decade or more.

 

INTELLIGENT DESIGN?

 

Is the United States intentionally pursuing nuclear primacy? Or is primacy an unintended byproduct of intra-Pentagon competition for budget share or of programs designed to counter new threats from terrorists and so-called rogue states? Motivations are always hard to pin down, but the weight of the evidence suggests that Washington is, in fact, deliberately seeking nuclear primacy. For one thing, U.S. leaders have always aspired to this goal. And the nature of the changes to the current arsenal and official rhetoric and policies support this conclusion.

 

The improvements to the U.S. nuclear arsenal offer evidence that the United States is actively seeking primacy. The navy, for example, is upgrading the fuse on the W-76 nuclear warhead, which sits atop most U.S. submarine-launched missiles. Currently, the warheads can be detonated only as air bursts well above ground, but the new fuse will also permit ground bursts (detonations at or very near ground level), which are ideal for attacking very hard targets such as ICBM silos. Another navy research program seeks to improve dramatically the accuracy of its submarine-launched missiles (already among the most accurate in the world). Even if these efforts fall short of their goals, any refinement in accuracy combined with the ground-burst fuses will m

Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты

  • Ответов 77
  • Создана
  • Последний ответ

Авторитет руководителей государств, с самого начала появления иерархической структуры управления, поддерживался победами над другими... Возьмите любого императора, чем грандиознее победы тем больше его любит народ, тем больше хвалебных легенд о нем придумывали. Всё правление Буша тоже поддерживалось такими маленькими победами. Данная статья, по моему мнению, это так называемая констатация победы в холодной войне с СССР... А то как то не понятно: война была, а победителей нет :) Буш просто в очередной раз делает попытки повысить рейтинг...

Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты

ЯША, посмотрите на мой девиз. "Значит же это кому-нибудь нужно". Не спроста же Буш решил вдруг в конце марта опубликовать новую концепцию национальной безопасности. Нет, чтобы начать новый год с новой концепцией.

Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты

Это нужно,чтобы представить еще один аргумент в пользу концепции "превентивных ядерных ударов".Хотя основная цель - в первую очередь, непокорные страны Ближнего Востока,Северная Корея. Вот им в открытую и говорят - смотрите, ребята, лишнее движение - ядерный расстрел!

Израильские лобби в конгрессе на славу стараются, уж очень они хотят дальнейших активных действий США в своем регионе.

Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты

Израильские лобби в конгрессе на славу стараются, уж очень они хотят дальнейших активных действий США в своем регионе.

 

Никак господа израильтяне ждут-недождутся ядерной бомбардировки Ирана? От них, кстати, расположенного неподалеку

Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты

Господа, данная статья была опубликована в местной американской газете, причем газета не такая уж известная... Причём здесь Восточные страны...? Если уж пугать их, то выпускать данный материал в их прессе... А то получается, что сегмент читателей не тот выбрали...

Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты

ИЗВИНИТЕ, Яша, но называть "Foreign Affairs"

в местной американской газете, причем газета не такая уж известная...
- это дилетантство.

Да, кстати, тему я так назвал, думая, что кто-нибудь из уважаемых форумчан найдет-таки, чем успокоить американских стратегов от политики. И ответ мне неожиданно пришел со страниц "The Moscow News" - вот это точно "местная российская газетка, причем мало известная". Тем не менее, слово - нашему МИДу С. Лаврову:

Russia in Global Affairs

By Sergei Lavrov Special to The Moscow News

Russia's Foreign Minister shares his reflections on what role his country plays on the international scene

 

 

 

The title of this article coincides with the name of a journal published by the Council on Foreign and Defense Policy. And as in the case with the journal, the idea of 'Russia in global affairs' continues to agitate minds both in Russia and abroad, especially in the past few months. Indeed, there is good reason for this. The international situation continues to evolve and with it Russia's role in global politics. Furthermore, there is evidence to suggest that the process of crystallization in world politics has visibly intensified. Some essential elements of a new international architecture are taking shape. These include the growing importance of the Russian factor in mainstream international politics. This also brings up a large number of questions, which I will attempt to address.

The Russian analysis of the international situation is based on the premise that in the past few years events have been unfolding, well in keeping with our ideas and evaluations, in the direction of multipolar democracy. This is demonstrated, inter alia, by globalization's "Asian face" and the expanding practice of "strategic dialogues."

 

The current situation has corroborated the validity of the fundamental principles of our foreign policy - pragmatism, diversity, multilateralism, and the advance of national interests, but without slipping into confrontation. Formulated during Vladimir Putin's first presidential term, these principles have been gaining ground in the foreign policy practices of other states, including the world's major powers.

 

A key to understanding current international relations is that they are in a state of flux, which by definition rules out any status quo (except for the basic principles of international law). The impression is, however, that our partners would like to secure dominant positions in any new world order. I am convinced that this approach is anti-historical, purely utopian, and based on one of the many myths that have emerged since the end of the Cold War, specifically the myth about "winners and losers." The "winner" complex is not simply a psychological problem. It increasingly comes through in practical matters of world politics, when proposed solutions do not rely on an objective analysis of the situation, not on general principles of international law, but on considerations of "political expediency." In this logic, for example, one former autonomy may have independence, while others may not.

 

Russia cannot cooperate on the basis of this worldview. Our principles of cooperation are the same for all partners, including the CIS nations, China, India, the United States, Europe, and other leading states, which demands equality and interaction, joint analysis of threats, joint decision making, and joint implementation of the decisions that are made. Russia, from its own history, remembers very well the obsessive idee fixe of changing the world, and cannot subscribe to analogous projects that are being put forward today, whatever they are called - global advancement of freedom and democracy or "transformative diplomacy." The world is going through a deep transformation with more and more countries searching for ways of integrating into the democratic space, but it would be irresponsible to artificially accelerate this process. We choose in favor of adapting our foreign policy objectives, as well as our domestic development objectives, to the conditions of globalization that are already causing too many problems to create new ones of our own making. This is one basic difference between the foreign policy philosophy of Moscow and the approaches adopted in certain Western capitals.

 

The position of "constructive uncertainty" on such fundamental differences is hardly appropriate, especially due to the rapid, fast-flowing course of events, creating a force majeure in global politics. In these conditions, there is a pressing need for maximum responsibility and far-sightedness in responding to crises and conflicts. There is no alternative to solving these problems by political and diplomatic means.

 

It is noteworthy that many of these developments are occurring in the Middle and Near East and have an inter-civilizational dimension. This applies to the tension around the Middle East peace plan following the victory of Hamas in the Palestinian National Authority as a result of a democratic election. This also concerns the serious problems that remain in Iraq and Afghanistan, the escalation of events around Syria and Lebanon, and the twists and turns concerning Iran's nuclear program. Do these events need any further push? Any settlement (if this is our shared goal) is only possible not by isolating but involving the relevant states, regimes and political forces, which presupposes a certain measure of criticism and controversy. The choice is basically between further escalation in the "clash of civilizations", and compromise, which will require the abandonment of outdated notions, prejudices and simplified, one-sided views of the world, which are out of sync with the reality of multilateralism as an optimal method of dealing with international problems.

 

Due to its historical, geographic, and cultural specifics, as well as the multi-ethnic and multi-confessional nature of its society, Russia is not in a position to take sides in the global conflict between civilizations, escalated by, among other things, extremist practices, provocations, and breaches of international humanitarian law. Nor does Russia intend to stay on the sidelines. The only viable approach for us is to follow a proactive foreign policy strategy, designed to maintain international stability and reduce tension with a view to finding mutually acceptable solutions through negotiations. Russia is ready to play the role of a bridge: In fact, this country has served as a bridge between different cultures and civilizations almost throughout its history.

 

We can be part of the general effort to reach a compromise, which always requires time and patience, but we cannot possibly accept the practice of dictate and ultimatums, which would drive all of us into a corner. This is the rationale behind our proposals on internationalizing the nuclear fuel cycle, our initiatives concerning Iran's nuclear program, and our contacts with Hamas, designed to get this organization to accept the conditions of the Quartet of international mediators in the Middle East settlement. British experience in Northern Ireland shows that this is not easy. Any compromise is only possible within the bounds of law, without detriment to international security, and with unconditional respect for obligations arising from international treaties and agreements, including nonproliferation regimes.

 

Russia will not be drawn into a confrontation with the Islamic world. This has been repeatedly stated by President Vladimir Putin. Addressing a credentials-presentation ceremony recently, the Russian president said that "in dealing with any, even the most acute international problems, we invariably and consistently rely on politico-diplomatic means and methods, the search for compromise and consensus."

 

Russia cannot, and will not play the role of a "front-line state" in the Cold War - now between civilizations. Nor is Europe, which has not as yet quite realized that it has become part of the Islamic world, apparently prepared for this.

 

Russia rejects tunnel vision, which is opposed to the creative search for compromise as the main product of the art of the possible . Russia rejects arguements based on such notorious postulates as "we cannot compromise our principles" or "those who are not with us are against us." With the end of the Cold War, dogmatism and ideologized approaches toward international issues have lost their appeal. We cannot espouse a strategy that is driven by considerations of prestige. History shows that insanity can be collective. For example, in the early 20th century, Russia allowed itself to be drawn into the confrontational logic of European politics that sparked the tragedy of World War I and a national catastrophe in Russia. The 20th century has shown that it is the sacred duty of each State to think for itself and not entrust its fate to an uncontrolled course of events, especially since this country's foreign policy cannot be hostage to electoral cycles in other countries.

 

There is strong concern about energy as a major factor in global politics. Those who are accustomed to thinking in geopolitical terms suppose that this scenario changes the strategic stability equation, diminishing the importance of nuclear deterrence. At any rate, everyone agrees with Russia's choice of energy security as a main theme for Moscow's rotating presidency in the G8. This refers to the country's responsible international leadership at a critical stage in the evolution of the global situation. At the same time it is clear that in any scenario for sustained development of Russia's energy sector in the foreseeable future, the energy resources of the Near and Middle East will not be excluded from the global energy balance. So the imperatives of global energy policy dictate the need for a moderate and respectful approach toward any problems in the region, including its socio-economic and political modernization. After all is said and done, the stark choice is between stability in the energy sphere and a policy of "controlled destabilization" and "transformation."

 

The energy theme is also highly relevant and topical in the CIS area. The changes that are occurring there are essential to freeing politics from the legacy of the past, and fit into the logic of accord that has become a general unifying principle for a globalizing world since the end of the Cold War. Specifically, this is the realization that there is no alternative to democracy and the market as key foundations of social development. This said, the speed and forms of transformations should be predicated on the specific conditions of a particular country.

 

Strange as this may be, not everyone is prepared to face up to the fact that market prices for natural gas within the CIS mean the end of the "old, nostalgic" Common-wealth and the onset of a realistic, mutually beneficial policy in the post-Soviet area whereby all countries in the region are treated as equal and truly sovereign. This is an approach that we are also urging our international partners to follow. I realize of course that those who had hoped to "contain" Russia in global affairs by getting it bogged down in a sluggish confrontation within the CIS refuse to see the new quality of the situation within the Commonwealth. We interpret market signals, in particular to the liberalization of Gazprom shares, as a vote of confidence in our actions on the part of the business community, which seems tired of the over-politicization of energy matters.

 

Fifteen years ago, Russia acquired freedom and the right to take a broad, unfettered view of things, not least in international affairs. Experts on Russia (not only Sovietologists) and Russia policy shapers cannot but understand that it would be naive to expect Russia to make do with a fringe status in the world, rather than the role of a world leader. We are ready, indeed, we want, to play as part of a team, and are open to argument, debate and persuasion. Yet wherever there is a shortage of far-sighted leadership, Russia will not evade responsibility. It will offer its own analysis of the situation, its own vision of possible solutions, of course acting within the framework of multilateral diplomacy and collective efforts. This is what our partners expect from us, and we have no right to dash their expectations, especially when so much is at stake for the entire international community.

 

Nothing could be further from our intentions than trying to impose our approaches on anyone. It should be borne in mind, however, that Russia's ruling authorities, just as authorities in any democratic country, are accountable, above all, to the people and are duty bound to defend their interests. The present foreign policy course of the Russian leadership - for all the critical discussions about its particular aspects (as befits a genuinely democratic society) - enjoys broad support in the country. We regard this as a crucial foundation of public accord - Russia's crucial achievement in the past several years. The Moscow News

 

 

 

Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты

Интересно, а зачем Вы обозначали тему с вопросом "как думаете, господа разведчики, чем вызвана такая истерика" если заранее уверены в своем варианте ответа... Решили проверить все ли думают так как Вы, или рейтинг себе набиваете...?

За себя могу сказать, что я не боюсь ошибок (я на них учусь), но мне не очень нравиться когда я наступаю на чужие грабли... style_emoticons/default/tnp.gif

Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты

Заархивировано

Эта тема находится в архиве и закрыта для дальнейших ответов.


×
×
  • Создать...